Вы продолжаете держать Пономаренко Марию Николаевну в тюрьме

Надо переслушать (Это не единственный случай)

Вы хотите, чтобы я стал политиком? ВЫ? ХОТИТЕ? ЧТОБЫ? Я? СТАЛ? ПОЛИТИКОМ? (перечитайте это несколько раз, кто там у вас отвечает за сверхдержавную стабильность)

У вас есть реальная возможность быть там, где вы находитесь, но вам нужно выполнять мои требования. Пришла Весна. Эта Женщина должна быть помилована этой Весной.

Что не понятно?

P.S. Я же не побрезгаю и не убегу за границу. Поверьте, это не шутка и не провокация.

Либо вы сажаете меня в тюрьму вместе с ней, либо освобождаете её немедленно. Если вы продолжите меня не замечать, то я начну действовать совершенно в другом ключе.

Я даю вам подумать время, но В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ. Через год я начну выходить на улицу и прямо призывать к тому, от чего у вас волосы будут дыбом. И вам придётся тогда посадить меня или же вы потеряете всё в один момент. Не доводите до этого, пожалуйста.

---

1. Сейчас переслушал полностью эту речь ещё раз.
2. В аудио транскрипции могут быть небольшие опечатки и ошибки (возникшие при распознавании голоса), не влияющие на суть речи.
3. Если вы не освободите Пономаренко Марию Николаевну, именно этот текст я буду зачитывать публично посреди сначала города Пермь, а потом и посреди города Москва и Санкт-Петербург до тех пор, пока она не выйдет на свободу либо пока меня не закроют в тюрьму. Знайте об этом.

Вступление. Идея чтения последних слов

Здрасте еще раз. У меня тут появилась интересная идея, решил ее начать реализовывать. Ну, чтобы вы не расслаблялись сильно там. [глубоко вдыхает] На этом сайте далее будут прочтения последних слов различных людей, которые мне показались интересными и которые мне показались важными. [шмыгает носом] Поэтому вот такие вот дела.

В целом, если кто-то это слушает и у него возникнет желание, он в принципе тоже может почитать последние слова различных людей. Ну, это же как бы, ну, максимально такой light-контент, я бы сказал даже. Так что вот такой вот небольшой флешмобик. Ну, кто хочет послушать — может послушать, кто хочет прочитать — ссылочки будут предоставлены все, откуда я это читаю.

Кстати, я нашел ее случайно. Как-то — то есть этой идеи вообще не было даже буквально, вообще никогда ее не было. Вот такой идеи. Она только вот после того, как я вот это видео записал свое последнее, она возникла. Я подумал: а чего бы и нет? И раз мое последнее слово уже сказано и там будет молчание, почему бы, пока у меня есть голос и меня не заперли, почему бы не почитать другие последние слова и подумать над смыслом жизни, например? [шмыгает носом] Это кажется вполне здравой идеей. [прочищает горло]

Кто такая Мария Пономаренко

Сегодня я прочитаю последнее слово Пономаренко Марии Николаевны, журналистка, сотрудница RosNews, общественная активистка, есть дети. Арестована весной 2022 года после антивоенной публикации в Telegram-канале «Цензурынет». В ноябре 22-го отправлена под домашний арест из-за конфликта с бывшим мужем, снова отправлена в СИЗО 15 февраля 23-го, приговорена к шести годам тюрьмы, получила пятилетний запрет на журналистскую деятельность. О как! [шмыгает носом]

В марте 2023 года переведена в Бийск, где столкнулась с насилием в психиатрической клинике. А, вот это я ожидаю. Прям очень хотелось бы встретиться с этими людьми. Кстати, если можете — вот именно вот в этот — можно отправить меня в Бийск? Как там этапом. Вот с этими людьми поговорить хотелось бы, прямо глаза в глаза посмотреть им. Потому что над женщиной-то издеваться — это да. А вот надо мной они, думаю, [прочищает горло] будет посложнее со мной взаимодействовать в этом плане. Разве что наколят уколов своих. Ну, посмотрим. Интересно вообще будет такое взаимодействие ощутить на своей шкуре. [с шумом вдыхает]

И 20 апреля 2023 года Алтайский краевой суд утвердил приговор. Время чтения — 60 минут. Так что вот достаточно большое последнее слово. [цокает]

Начнем.

Долг и гуманизм. Начало последнего слова

«У меня есть единственный долг, и также есть единственный долг у каждого из нас — не умирать…» [вздыхает] [шмыгает носом] Не плакать, не плакать, не плакать, не плакать. Сорри, у меня просто повышенная чувствительность к таким словам, [прочищает горло] сразу на слезу пробивает. [с шумом выдыхает]

Воображаемый трёхтысячный год

Давайте попробуем отстраниться и просто прочитать и прокомментировать. Да? Как будто это мы читаем. Давайте перенесемся, допустим, на тысячу лет вперед. Я сижу, [с шумом вдыхает] ну, допустим, на берегу океана, там дует прохладный ветерок. В принципе, на Земле счастье, [глубоко вдыхает] все зло замолчало наконец-то. И вдруг мне стало настолько скучно, прям совсем скучно. Я такой думаю: а что вот было в 2026 году? И что это за [с шумом вдыхает] такой интересный молодой человек там у нас известен? Такой — оп — захожу, а там смотрю, он какое-то последнее слово читает. Такой думаю: да, давай послушаю это последнее слово. Собственно, это было так давно. Мы так себя хорошо тут чувствуем, что ради развлечения почему бы и не послушать? [с шумом вдыхает] [вздыхает]

Пока я тут наблюдаю этот прекрасный либо восход, либо закат. Ну, вряд ли это день, потому что слишком такое — скорее закат, наверное, такой закат. [шмыгает носом] Знаете, там переливаются волны таким интересным узором. На горизонте, как обычно это бывает, какой-то [с шумом вдыхает] белый такой парусник стоит. Допустим, это моя яхта. Ну, не моя яхта, а наша яхта. Собственно, в трехтысячном году это будут уже не яхты какого-то одного человека, они будут общие, потому что никому, в принципе, она и нафиг не сдалась бы. Она так, чисто, знаешь, ради развлечения — пройтись один раз, посмотреть, как люди жили там в 26-м на этих яхтах. [шмыгает носом] Типа, знаете, как сейчас ходят по разным достопримечательностям. Вот я вот это имею в виду. Ну, вот она там стоит типа для этого — и все. Вот я на нее смотрю. В принципе, [с шумом вдыхает] ветерок. Чего бы не расслабиться, не послушать последнее слово? Как уже то давно было. И давайте продолжим [прочищает горло] вот в таком ключе.

«У меня есть единственный долг. И также есть единственный долг у каждого из нас — не умирать за родину, а отдавать долг чести, отстаивать идеал гуманизма, рожать детей, растить их, любить». Любить женщин, любить мужчин, да. Приносить в этот мир свет, тепло, добро. [прочищает горло]

«Последнее слово свое хочу начать с извинения за малодушие, которое временами проявляла перед Russia News и адвокатом. Но прошедшее время закалило меня малость, но не настолько, чтобы перестать реагировать на какие-то негативные ситуации. Также я хочу поблагодарить всех, кто находит в себе смелость писать, приезжать и поддерживать людей, арестованных и осужденных по политическим статьям. На самом деле, конечно, мы живем в страшное время, когда ты за обычное мнение, за пост в Telegram-канале, в котором нет ни призывов, ни оскорблений, а выражена моя позиция по поводу бомбежки Мариупольского театра.»

Я считала раньше, у меня были хотя бы один-два процента сомнения по поводу того поста. Сейчас у меня нет сомнений вообще. Я на 100% уверена и считаю, что Мариупольский театр, как я и написала, разбомбили российские войска. Я так считаю. Это мое мнение. На чем оно основано? Основано оно на лжи, системе нашей государственной пропаганды и первых лиц, лицемерия.

Сорри, надо увеличить чуть-чуть текст, как будто плохо читается.

Москва. Сколько в раю — все в порядке, а зачем в раю — непонятно. Количество уничтоженных HIMARS, Марсов, которое якобы произошло в 22-м году, количество поставленных HIMARS и прочая ложь о том, что там наших солдат нет — с 2014 года не было, — тогда как 10 декабря в передаче на НТВ с 15 по 16 по алтайскому времени озвучили, что обмены солдатами между РФ и Украиной проходят с 2014 года. Ровно с этого момента я стала уверена на 100%. Я допускала, так как меня там не было и не видела — какой-то небольшой процентик, что может быть, а ты не так. Но всегда же хочется в любом случае Родину как-то обелить, да, Родину. Хочется, чтобы вот этот процентик оставался, но у меня исчез 10 декабря.

Кстати, в данном случае Родину-то обелять и не нужно. На самом деле, Родина — на мой взгляд, то, что вот я считаю, — она есть вне времени, она не принадлежит вот этим господам. Это скорее просто, ну, группа людей, связанных корыстными интересами, использующая граждан РФ, не понимающих — ну, как не понимающих, скорее молчащих, боящихся, прячущихся. В принципе, я таким же был. Так что ничего нового. Используют в своих интересах. Знаете, как хулиган, который использует пацана, который не может ему дать отпор. Ну, собственно, я могу дать отпор, поэтому придется реагировать на меня. Вот это [прочищает горло] имею в виду.

Продолжим. Это были — ну, они и будут — отступления по мере того, как я буду говорить, чтобы разнообразить немного монолог. [шмыгает носом]

«Я хочу поблагодарить Russia News, адвоката, партию «Яблоко», ребят, вообще всех людей за то, что находят в себе силы оставаться добрыми, находят в себе силы оставаться смелыми, находят в себе силы служить гуманизму. Ну и, наверное, свою жизнь — с определенного момента, это было не с юности. Я восхищаюсь некоторыми ребятами, которым там двенадцать, шестнадцать, восемнадцать лет, молоденьким совсем, двадцать, двадцать пять, [глубоко вдыхает] а у них уже такая твердая гуманистическая позиция, которую ну никак не свернуть. К сожалению, в мои там пятнадцать, восемнадцать, двадцать лет, честно, у меня были заблуждения. Я не сразу к этому пришла. Это была работа над собой, серьезная работа над собой, для того, чтобы поставить свои личные, когда-то да, корыстные интересы вниз туда затолкать, прям запинать, [цокает] на платформу ту, которую я хочу защищать, поставить как раз таки гуманистические ценности. [прочищает горло]

И сегодня я записала кое-какие свои мысли. Вот знаете, считаю, что у меня есть единственный долг. И также есть единственный долг у каждого из нас — не умирать за Родину, а отдавать долг, честь, отстоять идеал, гуманизм, рожать детей, растить их, любить, любить женщин, любить мужчин, да, приносить в этот мир свет, тепло, добро. У нас какие-то извращенные понятия патриотизма стали. То есть не буду в частности вдаваться, иначе наговорю еще на одну статью.»

А, кстати, я бы вдавался. Так что если вы меня будете спрашивать, я, конечно же, наговорю на любую вашу статью, поэтому можете мне прям подводить хоть десятки, хоть на пожизненное. Я в целом готов. Мне как раз таки нужно. Почему я, в частности, это делаю? Конечно, присутствует нотка эгоизма в том, что я сейчас делаю. Не совру, если скажу об этом. Мне нужно уединение. Мне нужно, ну, чтоб меня заперли, чтоб я сосредоточился, помедитировал, ну и чтобы мысли пришли в порядок. И уже, так скажем, с новыми мыслями либо вышел, либо уже и там помер. Собственно, они же только для меня и нужны, по сути. Куда дальше познавать себя? Вот это, я думаю, можно будет сделать, если меня огородят от всех источников информации. А то вот я сам как-то не очень получается это делать. Ну и думаю, платоническая любовь, в принципе, как раз таки созреет во мне намного быстрее, если я буду изолирован от похоти, которой в интернете очень много и которая меня прельщает сильно с самого детства. Так сказать, другим человеком могу выйти даже в этом случае.

Ну, продолжим.

О патриотизме и пропаганде

«Скажу кратко. По моему мнению, патриотизм — это не про замаскировать худшее под лучшее, а про изменить худшее к лучшему. Вот это патриотизм.

Да, я очень часто нахожусь в шизо. И знаете, там есть свои плюсы. Я их описывала. Вот как-то у меня сознание с подсознанием не всегда дружит. К сожалению, так бывает. Сознанию камера очень нравится, подсознанию — нет. Есть проблемки определенные, но это не умаляет одного плюса, несомненно. В шизо я отрезана от новостей, а у меня слабость — мне важно знать, что происходит.»

Да, схожая ситуация. Продолжим.

«И прекрасно понимаю, где правда, где ложь. Как мне кажется, я могу фильтровать немножко то, что исходит из телевизора. Когда я его не вижу, я, по крайней мере, не сталкиваюсь с этими агрессивными потоками лжи. Когда звучит: «Их надо рвать, их надо терзать, их надо убивать» — мне хочется сказать: «Остановите землю, я сойду». Это говорит лицо государственного масштаба, чиновник или пропагандист, журналист, на которого смотрят миллионы людей и берут с него пример, а он призывает убивать.

В последнее время я вспоминаю выпуск от 3 января по федеральным каналам. С бравадой и веселыми голосами девушка в новостях показывала героический бой нашего солдата, но акцент был на погибшем. И его слова — когда я услышала эти слова, я поняла, насколько мы — не знаю — глупы и ничтожны. Даже не знаю, как это назвать. Представьте, украинский солдат умирает и говорит: «Да не трогайте меня, уйдите, дайте я спокойно умру». Ты был лучшим бойцом в мире. Это что, зверь? Это нацист? Может ли зверь такое сказать? Просто задать себе этот вопрос. Я не буду сейчас давать ответ. Мало ли, еще две статьи повесят, но я считаю, что нам необходимо думать. Мы должны думать своей головой, изучать законы, стремиться к лучшему.»

А, ага — давать ответ. А какой она хотела ответ дать? Что государственная машина лжи или что там? Или что эта девушка в новостях проститутка? Политическая. Так это и так понятно. Это как факт можно произносить уже, по сути. Чё тут за статью даже повесить-то не знаю. Ну ладно, продолжим.

Конституция, суды, неприкосновенность

«Что касается законов, я нахожусь в СИЗО, была в двух колониях и знаю: у нас есть нормативно-правовая база, есть федеральные законы, есть 103-ФЗ, есть приказ Минюста номер 216, есть постановление правительства номер 205. На одном из заседаний допрашивали начальника колонии Литвиненко. Он не знал, что такое приказ номер 216. Здесь есть свидетели, адвокаты в том числе. Он поинтересовался: «А что это за приказ?» Я, заключенная, объясняю, что это приказ о вещевом довольствии. Видимо, начальник не знал. Такая беда в ИК-6.

У нас есть правила внутреннего распорядка, Уголовно-исполнительный кодекс. Если открыть его, там прекрасные статьи. Например, статья восемь — принципы уголовно-исполнительного законодательства: законность, гуманизм, демократизм, равенство осужденных перед законом. Да, да, равенство осужденных. 15 февраля 2023 года мне за тот самый пост без оскорблений и призывов дали шесть лет общего режима. Да? В эти же дни судили главу Центрального района Барнаула за взятки на 12 миллионов. Штраф — 400 тысяч. Все, что нужно знать о принципах демократизма и равенства. Да, у меня таких денег нет.»

Хм. Хм! Что же это значит? Что-то знакомое. Я бы сказал, такая ситуация, знаете, типичная. Можно взять, значит, тык-тыкнуть в любую точку России, и вы увидите последствия единоличной власти, завязанной, ну, в разврате на полном, собственно. В любую просто точку России тыкаете — и там то же самое будет. Гениальная идея, да? Можете проверить, кстати, если интересно.

«А — идет дифференциация и индивидуализация исполнения наказания, рациональное применение мер принуждения, стимулирование правопослушного поведения. Что я вижу на практике? У меня есть диагноз — ассоциативное расстройство и полифобия. Если посмотреть мои все ШИЗО, которых было 13 и, возможно, будет еще, можно легко увидеть, что все они изначально назначены за проявление симптомов моего диагноза. Раньше это называлось истерическим расстройством личности.»

А, интересно. Ну, так сказать, тем, кто эту запись будет слушать, так сказать… [вздыхает] Ага, хоть о чем говорить — вы и так все знаете. Давайте продолжим лучше читать. Не будем отвлекаться от важного, действительно.

«Вот скажите, пожалуйста, у нас запрещены пытки, у нас есть Конституция. Начало Конституции замечательное, особенно раздел «Основы конституционного строя», в котором говорится про равенство. А в конце этой самой Конституции — о неприкосновенности судей. Я, кстати, согласна: неприкосновенность судей необходима, но только на период работы — не дольше, не больше. Я считаю, что судьи вообще должны избираться.»

Ну, кстати, это основополагающий момент. То есть как это вообще должно быть устроено и как это, ну, логически максимально близко. Вот есть, допустим, город Пермь, и мы здесь живем в городе Пермь, и все, кто здесь живет, голосуют за судью, которая будет — ну, и за судей районных, там, и так далее, местных, — которые будут нас судить всех. И, соответственно, они перед нами отчитываются. Все остальное, так сказать, от дьявола — или как это назовем, да? Ну и, соответственно, если нам не нравится, мы проводим внеочередное голосование, условно там на госуслугах, и этот судья благополучно уходит на покой, видимо, уже на окончательный и бесповоротный. Соответственно, в таком случае ни один судья не будет руководствоваться ничем, кроме того, что записано в законе. Максимально просто, максимально понятно. Знаете, ребенку, я думаю, ну, в шестом, седьмом классе уже, наверное, будет понятна [прочищает горло] эта идея.

«Но у нас неприкосновенные судьи, неприкосновенный президент, неприкосновенная Госдума, Совет Федерации, правительство — у нас все неприкосновенно. До такой степени, что лишить их неприкосновенности можно только за особо тяжкое преступление и только если пойман с поличным. То есть украл — ну, украл, избил — ну, избил, это не особо тяжко, нет последствий. Смягчающие — всего лишь педофил насиловал детей. Но если не поймали с ребенком — то все безнаказанно.

Президент… Я вообще давно не читала Конституцию. До 2020 года изучала, а после 2020-го у меня не было сил. Снять его невозможно. Может, это и хорошо — если бы у нас страна по-другому развивалась, я бы аплодировала стоя. Но, извините, президент — это царь.»

Ну, я с этим не особо согласен, ну ладно. Говорят, царь хороший, бояре плохие.

«Президент может все: может распустить Думу, всех распустить, всех назначает. Вся власть — это президент.»

Вся власть — это, во-первых, совокупность вот этих связей, которые позволяют [вздыхает] хулиганам это вытворять. Ну и, собственно, как она уходит, мы все знаем. В большинстве случаев не хочет меняться и либо революционным способом, либо убегает, как это сделано в Украине, всем известный нам золотой батон. Ну и таким образом по земле шастает туда-сюда. В те места, где еще максимально зло. Ну, я думаю, что в Китай будут убегать, на самом деле. Прям чемоданчики собирать и в Китай. Это не говорит о том, что Китай — это зло, кстати. Это говорит о том, что Китай — это просто такое большое, куда может это зло все спрятаться, [смешок] на самом-то деле. Прям туда вот куда-нибудь их там в монастырь поместить — и все. И никто не почувствует в Китае, что они там есть, потому что он слишком большой. Не в плане территории, там, и людей, а слишком большой в плане вот этого нейтралитета. Блин, если я тут ошибаюсь, конечно, не очень будет. Ну ладно. В принципе, я думаю, это единственный вариант такой более-менее. Ну и всем нам будет хорошо. Собственно, зло там будет жить себе, поживать, добра наживать. Ну, может, наживет добро.

Ну, продолжим чтение.

Насилие над детьми и его последствия

«И хочется задать вопрос: почему у нас дети-то больные? Это у меня ножом по сердцу льется ложь, а дети с мамой милостыню просят, плачут. У меня в ушах стоит голос девочки Катеньки, 12 лет, кажется, — потому что у меня старшая дочка Катенька, у неё саркома бедренной кости. Она просит денег. Этот голос. Почему они просят? Почему в самой богатой стране мира телевизор уже говорит: мы вдвое богаче Америки. Что? Почему тогда у нас не средняя зарплата, как в Америке, под $6 тыс.? Или хотя бы так. А если мы вдвое богаче — так давайте 10–12.

Остановите эту волну насилия против детей. У меня волосы дыбом. Мы в прошлом году и в начале этого [с шумом вздыхает] вставали от того, что творится. Сколько детей — над ними издеваются, их бьют, убивают. Около 100 тыс. ежегодно становятся жертвами преступлений, из них около 10 тыс., по-моему, убивают. И 90% — кто-то из близких. Не маньяки с улицы, а близкие. И вот этот мальчик в Кемеровской области — на сломанной ноге он шел так, будто она у него целая. Отчим разбил ему губу и зашил без обезболивания, истязал ребенка. Что с ним будет? А ведь если с ним не будет плотной работы психологов, он окажется в тюрьме. А потом мы будем бичевать тех, кого когда-то избивали, насиловали, унижали. А потом их добивают в тюрьмах сотрудники колонии. Они сами себя считают богами.»

О! Сотрудники колонии, кстати, я думаю, я вам скину потом из колонии вот эту запись, и вы послушаете вот эту речь. Кстати, привет, если вы слушаете. [с шумом вдыхает] Блин, будет прикольно, кстати. Прикиньте, вы такие заходите, типа: «Ты кто такой? Ну-ка расскажи про себя. Мы тут боги». Я такой говорю: «Знаете что? Вот там вот есть такой сайтик. Вы зайдите, послушайте, может, я вам там приветик оставил». Они такие: «Чё? Ты откуда знал, что мы тебя будем об этом спрашивать?» Типа такого. Ну вот, собственно, привет. [прочищает горло]

«Но мы не задумываемся о том, чтобы убрать саму причину, почему так происходит. На мою речь стоит обратить внимание всем, независимо от политических взглядов. Потому что люди, сломанные в детстве, доломанные в колониях, озлобленные, выходят на улицу к нам, к простым людям. Им не дотянуться до депутатов Госдумы или до руководства ФСИН, им это и в голову не приходит. Да и боже упаси! Я категорически против насилия, категорически против любого насилия. Они идут, калечат и убивают нас с вами, простых людей. Но почему они такими стали? Почему мы не задумываемся? [с шумом вдыхает]

И когда я слышу про какие-то национальные ценности, первое, что у меня всплывает, это избиение женщин и избиение детей. Вот они, традиционные наши ценности домостроевские. Бьет — значит любит. Да кто вам это сказал? Сколько насилия, сколько я увидела в пенитенциарной системе — я не видела нигде. Самый же ужас, конечно, творится в психиатрических клиниках.

Психиатрическая клиника. Насилие в системе

Сейчас краткое отступление, почему я там оказывалась первый раз. Экспертиза требовалась. Третий раз — тоже экспертиза. Второй раз. Я 17 марта 2023 года рано утром прибыла в Бийское СИЗО. У меня начали отбирать всё. Отбирают шнурки. Что за маразм? У нас страна когда-нибудь будет соответствовать хоть какой-то логике? У меня колготок с собой четыре пары. При чем тут шнурки? — Вы повеситесь на шнурках. — Почему я вообще должна вешаться? И почему именно на шнурках? В конце концов, если мне надо повеситься, я повешусь на колготках. Где логика?»

Бийское СИЗО. Избиения и галоперидол

Ну, логика там, искать ее там негде, да. [прочищает горло]

«Я примерно так же говорила сотрудникам, потом заплакала. Села и расплакалась. Вызывают бригаду психиатров. Психиатры со мной не разговаривают. Я не лгу. Я давно уже приняла решение, хоть это и тяжело, но говорить правду. У меня много недостатков. Не надо меня идеализировать. Я обычный человек. Но разница с некоторыми обычными людьми в том, что я стремлюсь быть лучше.» [с шумом вдыхает] [с шумом выдыхает]

Я в трехтысячном году. У меня нет слез, у меня нет слез. [с шумом вдыхает] [с шумом выдыхает] [быстро шепчет] Цокот, цокот, цокот, цокот, цокот, цокот, цокот, цокот, цокот, цокот. [с шумом выдыхает] Так, [прочищает горло] пробило на слезу, бля. Ладно, продолжу. [с шумом вдыхает]

«Я сидела в уголке на корточках и плакала. Залетают два огромных амбала. Они не разговаривают со мной. На столе проходят обыски. Они швыряют меня грудью на этот стол — я не преувеличиваю — и я ударяюсь подбородком, даже прикусываю себе язык до крови. Мне выворачивают руки и связывают их так, что остается шрам. Когда меня волокут, я ничего не вижу. У меня упал капюшон, волосы закрыли лицо. Волосы были длиннее — недавно подстриглась сама. Запинаюсь, меня пинают, меня бьют в живот. Вообще просто летят удары, швыряют об стены с какой-то злостью. Это санитары, скорая психиатрическая. Я ничего не вижу и стараюсь подставлять ноги, потому что руки выгнуты. Очень больно. Меня впихивают в скорую, я нечаянно куда-то наступаю — то ли на носилки, то ли куда. Я слышу грязь, крики. Меня швыряют на лавку и садятся сверху. Я клаустрофоб. Я потеряла сознание. Очнулась в шоке. Сутки, трое была в шоке. Я не понимала, за что.»

Вот именно эти ребята — я вас жду, очень жду. Прямо ожидаю, как никто другой. Поэтому если вы меня слышите — я вас очень жду. Прямо очень, очень сильно жду. Особенно если с каждым из этих ребят нас оставят один на один в каком-то карцере. Вот там мы поговорим по душам, потому что вдвоем на женщину бросаться — это, конечно же, верх героизма, но один на один со мной поговорить — это будет сверхгероизм. Поэтому я вас ожидаю. Посидим сначала с одним месяцок, потом с другим месяцок в карцере и подумаем над тем, что мы делаем в нашей жизни. Собственно, мое пожелание. Думаю, оно исполнится.

Продолжим.

«Меня это действительно трогает. Может поэтому я стала истеричкой. Я слышала, как начинают кормить на вязках человека. Он что-то говорит, но, видимо, под уколом — я это неразборчиво. Ему: «Жри, тварь, мразь». Я не знаю, что он сделал, этот человек. Даже если он педофил — я бы не смогла бить человека связанного, даже педофила я бы не смогла.

Я не успела добить какао в отведенное время»

Гигиена и условия в колонии

Стояла у окна, пила какао. Заходит медбрат, который раньше работал в СИЗО в Бийске. Просто грубо, по-хамски вырывает у меня стакан. Почему так? Эти вопросы меня всегда терзают. Он бьет меня по лицу, когда я спрашиваю, почему он так разговаривает. Стоят два сотрудника СИЗО и молчат. Вот она, еще одна традиционная ценность. Какую любовь ко мне они изъявили этими ударами?

О, медбрат, брат, приветик! Тебя тоже ожидаю очень сильно. Кстати, я даже тебе отпор не буду давать. Можешь меня по лицу бить сколько угодно, если тебе это хочется, скажем так. Потом мне будет, что рассказать. Можешь даже меня избить. Разрешаю. Поедем дальше.

Это реально было избиение. Синяки у меня были, их не хотели фиксировать в СИЗО в Бийске. Все покрывается, ребята, все покрывается.

Насилию я подверглась неоднократно. Первое было в Барнаульской психиатрической клинике, где отбирается все. Мы живем в двадцать первом веке, у меня отбирают прокладки. Я спрашиваю: «Почему?» — «А вдруг вы их съедите?» Слушайте, если я ем прокладки, что мешает мне съесть простынь? Логично. Видимо, я гурманка. [смеется] Тонко.

Кстати, это можно Comedy Club сюжет брать — вот идея для Паши Воли. Вместо того чтобы [глубоко вдыхает] заниматься подставлением очка, можно взять некоторый сюжетик и разыграть его. Ничего сложного, ничего опасного. В силу своего ума можно и додумать. Вполне себе даже смешно выглядит. И замечу, что она не comedy-король, как ты, мой дружище. Так что, думаю, у тебя даже получится получше. Ну и там есть у вас одна женщина, которая тоже, так сказать, гурманка своего рода, но, видимо, в несколько иных местах обитающая. Она может сыграть эту женщину вполне себе естественным образом [с шумом вдыхает] в силу своего невероятного таланта и бесстрашия. Ну, такое вот пожелание. Так что вполне себе можно.

Продолжим чтение. Я требовала прокладки, элементарные гигиенические принадлежности. За это меня стали колоть галоперидолом. Теперь я знаю, что это, но у всех минусов есть плюсы. Дней десять после галоперидола я выстирала все одеяла и матрасы в камере. Там можно было операции проводить.

Но могу сказать, что те сотрудники, которые были в нашей палате в ПНД у Мергмана, скручивали меня, но не били. Это было неприятно. Но после того, что я пережила, я смотрю на них и думаю: да, они были аккуратными. После них у меня были только синяки на руках. Они меня не били. Это было заворачивание рук и ног, чтобы вколоть укол. Один раз. Потом я уже была овощем, и колоть не пришлось.

И вот здесь, ну, правда, я была с Дроноходом. Дроноход Яна Александровна, гражданская активистка, была под домашним арестом, уехала из России. И здесь есть человек, который тоже с ней был. Вот ребята, Бог есть. То есть меня колют, трое суток уже колют, один-два галоперидолом. Я их не помню. И тут у меня свет какой-то вакуумный. Я слышу голос Яны. То есть я вообще не помню ничего, что происходило. Слышу: «Мария Пономаренко, держитесь, прогулка пятнадцать минут». Как умудриться было попасть в эти пятнадцать минут, я не понимаю. То есть я нахожу в себе силу, а там сетка такая с грубой проволокой, вот такая. Залезаю наверх и кричу: «Меня здесь колют, срочно адвокаты!» И сидела там наверху, наверное, еще минут десять. Умилялась над тем, как сотрудники думают, как же меня снимать оттуда. Просто в каком-то торжестве. Это я не знаю, не объяснить. Торжество было чего-то, что вот я от вас сбежала, тут, наверное, спряталась на виду — и снять вы меня не можете. [прочищает горло]

Вы скажете, что это очень длинное, но поймите меня правильно. То, что я сейчас прочитал, в этом очень много смысла, отражающего действительность как-никак. Да, я ее не видел до этого. Очень ярко, очень четко. Я вижу хороший слог, ну, описание — просто описание человека, что происходит. Поэтому мне эти тридцать три, тридцать четыре минуты пролетели как будто бы, ну, типа как одна минута. Все естественно, все понятно.

Ну, продолжим. Это еще до половины вроде даже не дочитал. Ну вот даже возьмем ПНД имени Ермана. Да, они посмотрели, что мне можно доверять, мне можно давать прокладки. Второй раз, когда я к ним приехала, мне прокладки выдали. Они поняли, что я их не ем. Вот и крем не ем. У меня с аппетитом все в порядке. Тут наедала лишние килограммы, но подголодала. Все прямо в тему получилось, что я смогла выглядеть в принципе, как прежде.

Никогда не худейте через голодание, люди. У меня раньше пятьдесят девять килограммов был потолок веса. Сейчас потолка нету, шестьдесят пять уже отмечалось. Организм, не дурак, после пятой голодовки начал собирать запасы. Так, никогда не худейте через голодание — устраивать голодовку? Так я и не собираюсь. Зачем голодать-то? В честь чего? В честь кого главное? [вздыхает]

Что касается избиений, скажем так, они еще были. Но даже то, что происходило в ВК-6, опять же, когда ко мне применили силу из-за того, что не было обуви, не было лечения, — я шокированная была грязью, нарушениями норм СанПиНа, нарушениями приказов Минюста, постановлений правительства, нарушениями ПВР, УИК, Конституции. В конце концов, все, что могло быть нарушено там, было нарушено. Вот в этом шоке я сидела и не хотела никуда идти — и в состоянии апатии просто. То есть это депрессия какая-то начиналась, скорее всего. И вот тогда применили силу. Это тоже для меня было шоком. Первый раз — жестче, жестче, жестче, на силе. Несправедливо. То есть нет обуви — да, они это знают. А потом ты начинаешь привыкать.

Вот и тут, знаете, момент такой: сотрудники СИЗО, сотрудники колонии оперативные, с которыми я общался, режимные сотрудники выражали следующую фразу: «Если заключенный ненавидит сотрудника, значит, он хороший». Вот это та платформа, на которой стоит наша ФСИН. Это гнойный нарыв ФСИН. А кстати, у меня есть, скажем так, сотрудник ФСИН, с которым я учился. Кстати, привет тебе, если слушаешь. Но он такой рядовой, похоже. Ну, каждый рядовой сотрудник ФСИН не мечтает стать нерядовым, как говорится. Так что, может, мы с тобой и встретимся. Тем более здесь недалеко пермские всякие интересные СИЗОшечки, куда можно меня поместить, например. Ну, это так, предложение небольшое.

Продолжим. Хороших сотрудников, справедливых, тех, которые действуют по букве закона, заключенные уважают. Беспредельщиков — нет. Презирают, ненавидят. Заключенные не дураки, такие же люди, как и мы с вами, в основном. И вот вернуть к теме дальше, ко злу. Они сталкиваются с этим злом, которое происходит в колонии, которое происходит в СИЗО. Они стигматизируются злом и выносят это зло на нас с вами. Я уже про это говорила. Поэтому важно, очень важно гуманизировать нашу систему исполнения наказания.

Реформа ФСИН. Кого поставить руководителем

Собственно, бери вот этого человека, ставь руководителем ФСИН — и все. Можно дальше даже и не думать о том, насколько все будет хорошо или плохо. Просто ставишь руководителем ФСИН этого человека — и все. Представьте, друзья, такое вот простое решение. Вы не представляете, насколько оно простое. Решается буквально за один день. То есть у нас получается, как это сказать? Правозащитники ездят по тюрьмам из года в год, пишут в ТГ разные посты, а тут просто назначаешь одного человека, вот эту даму руководителем ФСИН — и все. И не надо тут кучу людей привлекать к контролю над системой, она сама себя будет контролировать после этого, потому что человек же будет работать, получается.

Соответственно, я практически уверен, что вот этот один человек, назначенный руководителем ФСИН и у которого будут полные полномочия и доступ ко всему, что принадлежит ФСИН, изменит ситуацию больше, чем тысяча вот этих правозащитников, которые сейчас ездят и просто свое время тратят на ничто, по сути. Какая тут борьба? На поклонение, наверное, злу. Потому что тут такое. Поэтому такие вот мысли есть небольшие. Так что если у кого-то есть такие вот варианты, [прочищает горло] то вот моя рекомендация, собственно.

Я не политическая, опять же говорю, фигура, я это делать не буду, это я вам гарантирую, ребят. Я прежде всего человек искусства, человек искусства, который немножко запоздал, так скажем. Поэтому вы меня чуть позже увидели, а не в 28 лет или не в 20 лет. Ну и, собственно, от этого только вам немножко неприятно, мне кажется, что вы не заметили это ранее. Но, как говорится, всегда можно заметить и устранить. Поэтому ожидаю.

И продолжаем. Нельзя позволять обычным таким же людям издеваться над другими обычными людьми. Есть наказание — изоляция, есть наказание — работа, которая тебе не нравится, но ты ее вынужден ежедневно делать. Есть наказание в виде строя. Вот сейчас детей заставляют в строй ходить.

Первое потрясение, с которым я столкнулась в колонии, — это была бесцеремонность обыска. Никто ничего не спрашивает. Полезли — все. Где там что, кто-то швыряется как попало. Вот эта бесцеремонность меня шокировала. Мне постоянно приходится просто пробивать лбом законное право, извините, — не разевать рот и не присаживаться с раздвинутыми ягодицами. Я не отказывалась, чтобы у меня там все посмотрели стоматолог и гинеколог. Будьте любезны, так пожалуйста. Унижать личное достоинство мне вам не позволяет право. И почему-то, кстати, вот сотрудники системы ФСИН считают, что на их ПВР не распространяется. А он на них также распространяется, точно так же, как на меня, как на любого заключенного.

Но зло там и будет плавиться, пока мы сами не перестанем его сеять. Что посеешь, то и пожнешь. «Что посеешь, то и пожнешь» — это отсылочка к одному известному человеку. К одному известному человеку, который, услышав это выражение «что посеешь, то и пожнешь», вдруг вспомнит, что это о нем. Так вот, я хочу сказать этому известному человеку, что… Смешно, очень смешно. Прямо очень смешно. Но вы если смеетесь — пожалуйста, смейтесь про себя. А если вы хотите что-то делать, то там не до смеха. Вот так вот я скажу.

Соответственно, эту загадку поймет только этот человек, потому что у него есть прямая ассоциация со мной в этом плане. А для вас это будет просто такая загадочка небольшая, вуаль. И вуаль — это искусство, так скажем. Ну и, соответственно, продолжим.

Хорошие люди в тюрьме

Я видела очень много хороших людей, добрых девчонок, которые на первый взгляд кажутся боевыми, грубоватыми. А начинаешь общаться — это абсолютно добрейший человек. Как правило, с такими девчонками у нас происходит коннект. Я сначала вижу ее такую, мое подсознание чувствует добрую энергетику и понимаю, что это хороший человек. Просто ее, видимо, клевали, клевали, клевали. Она так защищается. Саблае Анда, например, из ИК-22 — она тувинка, по-моему, она выиграла чемпионат по шахматам в ИК-22, понимаете? То есть важно видеть в людях лучшее, чем видеть худшее. Если человека называть свиньей конченой и прочее, он, наверное, однажды захрюкает. [прочищает горло]

Охота на ведьм. Однополая любовь и ФСИН

Что меня еще угнетает и влияет на мое психологическое состояние — это охота на ведьм. Вот ФСИН, да, возьмите. Ничто так не прививает однополую любовь, как ФСИН. Вот честно. После того, как мне выкручивали руки, избивали мужчины, я не знаю честно, что мне нужно будет делать. Я не уверена, что когда-то смогу построить нормальные отношения без работы с психологом. Угу. Угу.

Я уверен, что сможете. Продолжим.

Я порой смотрю на женщин и думаю: боже мой, какие вы красивые девчонки, добрые, нежные. То есть я была ярко выраженной гетеросексуалкой, но многое непонятно. Вот Андрея Котова, погибшего, как я узнала перед Новым годом, задержали за сайт Men Travel. Он продавал туры для людей с определенными особенностями. И за пропаганду его арестовали.

Я так подумал, думаю: «Ну, окей, пропаганда». То есть я постоянно что-то анализирую, вижу и анализирую. Хорошо, пропаганда. И представила, что этот сайт был не для мальчиков, а для девочек. То есть я так, такая захожу на этот сайт, вижу классных девчонок и думаю: «О, все, муж пошел вон, мужчина, отвалите, я пошла с девочками зажигать». Но это так не работает. Можно запретить все что угодно, но от этого ничего не изменится. Просто все уйдет в подполье. И опять же, наш [прочищает горло] президент очень любит поговорки, я тоже: «Запретный плод — он сладкий».

Я полагаю, что пропаганда как раз таки скроется в запрете пропаганды и заставит человека любить. Но если бы я любила женщин, да никто бы меня не заставил любить. Вообще. Но если только наоборот, потому что еще чуть-чуть насилия — я, наверное, вообще в монастырь уйду. Прежней жизни не будет. О, кстати, мысль здравая. В самом деле. [глубоко вдыхает]

Дело Арсения Турбина. Minecraft и терроризм

Меня поражает, насколько легко сажают детей сейчас. Тот же Арсений Турбин, канский подросток. Мальчику пять лет одному дали за Minecraft. Помните, наверное? Я понимаю, за что сидят сегодня некоторые подростки, дети: за изнасилование бабушек. Че? [шмыгает носом] То есть я понимаю, почему они сидят. Но подростки, которые играли в Minecraft? Я категорически против терроризма, сразу говорю, но я не понимаю, в чем терроризм Арсения Турбина. Я не знаю, признан ли он террористом. Просто я не знаю, за что подростка канского… Нельзя, конечно, нигде никакого насилия проявлять, тем более в играх. Боже упаси, все поняли, да?

У нас есть неприкосновенные, но не дети. Почему-то детей у нас бить нормально. За избиение детей, если тяжких последствий для здоровья нет, никто не несет ответственности. А взорвать в Minecraft здание ФСБ — это преступление тяжкое, пять лет. А что, реально такое было? Надо проверить. Ну, это такое себе. И теперь парень — террорист.

Мне просто очень хотелось бы, чтобы законодатели обратили внимание и криминализировали такие побои женщин, избиения, побои детей. К своему стыду, опять же, у меня были прецеденты ровно по одному шлепку. И заметьте, не надо забивать по одному шлепку.

Так, тут чуть-чуть не понял. Взорвать в Minecraft здание ФСБ. Угу. Взорвать в Minecraft здание ФСБ. Давайте я возьму на себя эту статью. Я призываю взорвать в Minecraft, в игре, здание ФСБ. Да. А че нет? Это игра, это искусство своего рода, это выражение гражданской позиции, выражение гнева через безобидное искусство, которое еще и позволяет отрефлексировать самого себя. Допустим, что бы было, если бы я взорвал здание ФСБ? Насколько бы мне от этого стало лучше или хуже? Я думаю, когда этот человек делает это в Minecraft, он поймет, что, по сути, это ничего не меняет — а это он вот таким образом через искусство, через Minecraft выразил свой гнев, допустим, на эту организацию. И вот теперь он свободен от этого гнева и может дальше любить и радоваться жизни, собственно.

А запирать его на пять лет за это, ну, это, знаете ли, — как я и говорю, — это вы с детьми очень любите играться, поэтому вам же нужно срочно переориентироваться на меня. Срочно прям. Потому что дети, дети, оставьте их. Вот человек, с которым реально можно один на один поговорить нормально. Только я [прочищает горло] прошу вас не быть слишком трусливыми и не — вот не надо вот это вот, когда собираетесь группой и начинаете вот это вот групповое изнасилование, — вот, пожалуйста, избавьте меня от этого, такой опыт мне не интересен.

Обращение к сотруднику ФСБ

А вот ФСБшник какой-нибудь один на один. Ну я с тобой, дорогой друг, один на один, да еще и на нейтральной территории, где у тебя не будет преимущества в том плане, что у тебя за дверью будет стоять еще таких десять сотрудников. Вот приезжай ко мне сюда один на один, мы с тобой поговорим очень хорошо. Прямо я тебя даже в квартиру пущу, и мы прям посидим здесь, поговорим с тобой. Только не бери с собой своих друзьяшек, пожалуйста, потому что тогда ты будешь трусом. Понимаешь, сотрудник ФСБ? Ты будешь просто трусом последним. А вот если ты один приедешь сюда без своих друзьяшек, вот тогда мы и поговорим с тобой. Тогда каждый из нас и поймет, кто есть кто.

Все остальное — это, знаешь, я скажу… Вспомни себя ребенком и пойми эту глубокую мысль. Все остальное — это ты себе напридумывал, понимаешь? Важность вот эту всякую и способность причинять зло тем, кто не может ответить, кто не может… Ну, ты понял, короче, мою мысль, думаю.

Раз ты сотрудник ФСБ, который еще и слушает эту запись, то ты явно не рядовой сотрудник ФСБ, уж поверь мне. Рядовому сотруднику ФСБ вообще не до этого. Он там, скорее всего, [прочищает горло] охраняет какую-нибудь из яхт, ну и покайфует, видимо, параллельно. А ты, скорее всего, — тебе поручили этого ненадежного элемента, и тебе вот теперь сейчас приходится сидеть, слушать вот это все, вот этот весь бред и думать, что с этим делать. Так что если ты думаешь, что с этим делать, вот тебе решение: можешь приехать сюда, мы с тобой один на один поговорим. Опять же — я тебя даже угощу чайку. Попьешь у меня здесь. У меня тут в принципе есть чё поесть, вполне себе подойдет.

Ну, продолжим опять же. [прочищает горло] Однако когда мои дочери дрались, я не знала, как их разнять. И мне стыдно до сих пор. Я буду у них еще сто раз просить прощения. Это была моя слабость, мое малодушие. Но родители, которые бьют, расписываются в собственной слабости. Меня били? Ну, меня били, да, скакалкой. Но я же не стала забивать своих детей скакалкой или еще чем-то, шлангом. Надо быть лучше своих предков. Они у нас прекрасные, а мы должны быть еще прекраснее. А наши дети должны быть еще прекраснее.

Сублимация. Стихи из тюрьмы

Прежде чем перейду ко второй части выступления своего, прежде чем завершу рассказ о насилии, завершу. Просто я занимаюсь сублимацией, это все важно, это характеризует меня. Стихами это нельзя называть абсолютно, но это помогает немного облегчить внутренние страдания и переживания. Потому что в любом случае, когда ты подвергаешься несправедливости и не понимаешь, за что, ты страдаешь. Да. И я, например, страдал, даже когда я не делал этого, — у меня оно более глубокое.

Поэтому, соответственно, если вы меня пропустите через эту мясорубку, и я останусь жив, думаю, из меня выйдет неплохой том стихов. Ну, стихов тридцать, я думаю, я напишу и даже запомню наизусть. Поэтому отнять их у меня будет очень сложно. Ну, разве что накачать сильно препаратами. Но вот у стихов есть такая особенность, что если я буду в сознании, я их в любом случае буду помнить так или иначе. Поэтому единственный способ это сделать — это оставить меня без сознания навсегда до конца жизни. Это, собственно, мой совет вам.

Посмотрела робким взглядом в небо, сеющее боль. Серой тучею с отрядом я в струю прочту пароль. Нет, не плачу, не стенаю. Каплю истины прошу. Звон погонов презирая, злость и ложь не выношу. Не с досадой, с болью в сердце отвечаю на удар. Даже в самом жгучем перце не найти такой пожар, чтобы смог окрасить в бело этот глупый пошлый мир, где начальник — квазисмелый, раз девчонок командир, где любая в форме сошка станет вами потыкать, где кривая ждет дорожка всех рискнувших в позу встать, где звонок родным и близким надо лестью заслужить, где порядок схож с фашистским и нельзя по-людски жить.

Неплохо. Так что если вы пишите песню, самое время наложить эти стихи на песню. Я буду вас уважать настолько, насколько буду уважать. Мое уважение в данном случае ничего не стоит. Вас будет уважать, наверное, это провидение, не знаю, доброта. Вот такого, такого порядка вещи. А моя личность в этом ничего не сыграет. Поэтому вот такая. Продолжим. [глубоко выдыхает]

Видите как, прошло уже практически час, а я все говорю, и мне все это нравится настолько, что я продолжу и даже не буду пить, хотя уже губы пересохли. Но мне интересно, что будет дальше. [прочищает горло]

Это даже не десятая часть того, что происходит в колониях. Если у кого-то возникнет интерес из органов правоохранительных узнать все, я готова рассказать и называть девчонок, которые, может быть, и скажут правду. Почему они не говорят правду? Потому что угрозы. Я их понимаю. Многие из них вообще сироты, и за них в принципе некому заступиться. Ну, оступившийся человек. Давайте всех забивать палками. Давайте вернемся в Средневековье или все-таки будем отстаивать гуманистические ценности и протягивать руку оступившемуся.

Я сижу три года. У меня ни разу ничего не воровали. В ИК-22 у меня стояли расстегнутые сумки. Я специально оставляла их там, думая: если кому-то нужно украсть, пусть берут. Но хотя бы на камеру их не ловят и не наказывают. Мне их жалко, честно. Я чем могла, всегда делилась. Но помощь у нас запрещена. У меня есть выговор за передачу предметов в дар. Это надо делать тайком. Нельзя помогать. Но вот ни разу ничего не пропало из этих расстегнутых сумок.

СИЗО-1 города Барнаул — это неплохое СИЗО по условиям, оно замечательное для нашей системы ФСИН. Маленькие камеры, женский корпус, два-четыре человека — это оптимальное количество. У нас до сих пор концентрационные лагеря, их нельзя называть лагерями смерти в полной мере, но смертность там однозначно выше, чем в целом по стране, в разы.

Сотрудник СИЗО мне однажды сказал: «Если у вас по первому делу будут полные приговоры, вы вернетесь в СИЗО и будете сидеть с неоднократно судимыми». Я спросила: «Почему?» — «А потому что вы уже были в колонии. Вы считаетесь пораженной вирусом преступности». Угу. Вот что такое у нас колония. Она заражает вирусом преступности. Это слова сотрудника системы. Не буду называть фамилию. Он неплохой, но он молодой. Не хочу портить ему карьеру. А почему бы и нет? Привет, кстати, можешь более подробно раскрыть свою мысль? Я бы хотела это послушать.

И вот я приезжаю в СИЗО и отдыхаю морально от того, что видела в колонии. Начинаю озвучивать, что творится там. Начинается правовой беспредел в мой адрес. Это практически одно и то же. Проблемы с перепиской и связью, отсутствие горячей воды в душевых, хамство администрации. Прямых оскорблений не было. И вот в материалах дела идет справка о том, что мне не дали дописать объяснение, применили силу, а потом в деле лежит справка, что я отказалась от дачи объяснений. Так я отказалась или мне не дали дописать?

Во время судебного заседания сотрудники сказали, что в душевую меня не выводили по прибытию, хотя в актах значилось обратное. Прокурор Останчик просто сказал: «Ну, считайте меня адвокатом СИЗО». Прокурор Останчик. Про-ку-рор Останчик. Прокурора Останчика отправить, значит, нужно в Санкт-Петербург, чтобы он мне зачитал приговор пятнадцатого апреля две тысячи двадцать шестого года.

Я все думал, какой-то есть момент, который я пропустил. Так я пропустил прокурора. Вот он нашелся. Прокурор Останчик, пожалуйста, ожидаю.

Рыба гниет с головы, говорят. Но если голова действительно здорова, почему такие прокуроры, как Останчик и Черепанов, покрывающие насилие в колониях, до сих пор работают? Если бы наши алтайские прокуроры работали так же, как прокуроры в Красноярске, то беспредела бы не было.

Когда я впервые приехала в Красноярскую колонию, там были незначительные эксцессы, но потом руководство колонии все-таки стало действовать по букве закона. Люди там понимали, что их погоны — это ответственность, а не привилегия. Там в Красноярске очень жесткий режим, но у меня не было ни одного нарушения. Например, Карпова Наталья Владимировна, начальница отряда, — миниатюрная, но строгая женщина без хамства, без грязи, без мата. Но ее слушались все. Это было уважение, а не страх.

А ИК-6? Они держатся за свою клаку, за беспредел. Им это нравится. Они защищают эту грязь всеми силами, используя отдел режима СИЗО, чтобы оказывать морально-психологическое давление. Режимники в СИЗО — это вообще отдельный мир. Очередная осень, очередная порция унижений. И так из года в год. Осень прекрасная. Хочется на этом моменте включить песню одного известного исполнителя, но давайте опустим это.

Саша Скочиленко и Илья Яшин

Начало весеннее, да, прекрасное. Вот оно, осеннее, прекрасное. Знаете, с чего началась? С августа. С шикарного события, о котором я узнала второго августа. Кто не в курсе: я переживала по-матерински за Сашу Скочиленко. У нее целиакия и биполярное расстройство личности. Наверное, как человек тоже с расстройством личности, я понимала это, даже не зная диагноз. Но я видела ее глаза на фото — и многоточие. Как можно вообще сажать за какие-то гребаные ценники в магазине? Простите, но как можно вообще сажать человека, если в его словах нет ни мата, ни оскорблений, ни призывов, ни одобрения терроризма, ничего такого? И дать семь лет девчонке-художнице. Хм. Я за нее переживала. Второго августа, когда я смотрела телевизор, эта новость меня просто накрыла волной счастья. И весь август я делилась в каждом письме тем, как рада, как счастлива.

Я поражалась Илье Яшину. Его признали то ли террористом, то ли экстремистом. Давайте я оговорюсь: террористу, экстремисту, страшному поборнику коррупции, самому поборнику из всех оставшихся в живых — что он был готов вернуться. Я думаю: «Илья, ты вообще кто?» Хм. Просто насколько нужно быть сильным духовно. Честно, если бы я летела назад в тюрьму, я бы категорически не хотела — насмотревшись этого ада от насилия. В этом плане я бы не согласился. Отвечаю Илье Яшину. [прочищает горло] Как отвечаю? Ведя невидимый диалог с Ильей Яшиным, я бы не согласилась на экстрадицию куда-либо из России. Так что можете, опять же, записать эти слова, запомнить. Если я когда-то соглашусь, то это будет значить то, что мои слова ничего не стоят. Ну, как вы понимаете.

Кстати, для того чтобы я не забыл, — желательно тыкать меня лицом в эти слова каждый раз, когда я их нарушаю, ну и в любые другие слова, каждый раз, когда я их нарушаю, чтобы я вспоминал немного то, что я раньше говорил. Потому что у нас, как вы понимаете, люди стареются. И через 30 лет не помнят уже, что они говорили 30 лет назад. А надо бы напомнить им об этом. Соответственно, и мне нужно будет напоминать. Это прям нужно делать каждый день. Иначе человек забывает. Он погружается в свой мирок небольшой, думает, что он типа такой вот человечище. А на самом деле — говорит слова и потом их не выполняет. В этом плане обязательно нужно напоминать — и таким образом ставить на место его эго. Но продолжим.

В октябре происходил полный кошмар: идет режимник, мне плохо, у меня голодовка, проблемы с сахаром. Он часто падает. Утренняя проверка. Я выхожу, у меня темнеет в глазах. Я даже встать не могу. Меня рвет пеной с желчью. Ползаю и чувствую, что жизнь из меня уходит. И стоит этот Павлин. «Встаньте, Мария Николаевна, хватит симулировать. Заходите в камеру». Я заползла в камеру, отсиделась, отлежалась, потом села, встала, упала в обморок. Медик идет с Павлом. Дверь железная, все хорошо слышно. Павлов говорит мне: «Я сделаю так, чтобы все было хорошо». И включает регистратор. Медик меряет у меня давление — 130. Позже приезжает скорая, а у меня уже 150. То есть прошло время, я подуспокоилась. Но я гипертоник, у меня пониженное давление, даже 150 для меня много. А сколько было до этого — неизвестно. В целом медицина в СИЗО-1 намного лучше, чем в других учреждениях. Она есть, и у меня нет претензий к медчасти. Медики делают все, что могут, насколько это возможно.

А вот насилие — осенью, насилие весной, сезонное обострение. Видимо, у них там в режиме СИЗО-1 — я не знаю, как назвать — ненависть, с которой набрасываются. Фабрикация взыскания — это настолько низко. Офицеры. Тот же заместитель начальника отдела режима, заместитель начальника СИЗО по режиму Денис Игоревич Морозов. Ну, когда он издевается и самоутверждается за мой счет — он полковник, офицер. Он вообще понимает, что он офицер? Это не только право издеваться над заключенным, но и обязанность. Кто-то вообще об этом помнит? Нет. Есть те, кто помнит. Нельзя всех под одну гребенку, но те, кто забыл, может хотя бы вспомнить, что офицер — это еще и честь, это достоинство, это служба государству. Служба государству выражается, в том числе, в соблюдении законов. В первую очередь — какой пример они показывают заключенным, когда беспредельничают в своих погонах? «Я надел погоны, я тут царь и бог. Колония — это вотчина начальника колонии».

Читали Солженицына? Это вопрос персонально к одному гражданину, который встречался с Солженицыным. Ничего не изменилось. Кстати, этот гражданин может немного на отдыхе, так скажем, почитать Солженицына. Думаю, ему будет полезно. Но я, к своему стыду, не читал Солженицына, поэтому он может потом даже меня покорить за это и пересказать мне. Мы вот с ним в карцере вместе встретимся как-то, там, через пару лет, посидим вместе, и он мне такой типа: «Привет, давно не виделись. Я прочитал, твой совет принял, прочитал Солженицына. Давай-ка тебе перескажу». А я ему что-нибудь из Льва Толстого перескажу. Вот мы так пересказываем друг другу. Все то же самое, только условия лучше стали. Вместо лавок — кровати.

А в ИК-6 сейчас перенаселение. По метражу не проходит ни в какие ворота. Туда толкают и толкают этих несчастных женщин друг на друга. Это натуральный концентрационный лагерь. В дикции, где раньше было по 30 человек, сейчас по сорок пять-пятьдесят. Что за необходимость такая всех туда загонять? Сколько среди них невиновных? Девчонки, мальчишки, обычные люди.

Невинные в тюрьме. Кожухарь, Черепкова, Иконникова

История Алены Владимировны Кожухарь, Красноярск. Ее рост приписан. Она стоит рядом со мной. Я в форменных туфлях, где каблук вот такой. Она в балетках на тонкой подошве — и выше меня на три-четыре сантиметра. Но в ее деле написано: рост один шестьдесят семь. У меня на разных ростомерах один шестьдесят семь и один шестьдесят восемь. Она меня выше. Шестнадцать лет за убийство. По росту она бы не прошла. Приговор оставил кассации в Верховном суде. Вот так у нас работает правосудие. Из Алены выбивали показания жесточайшим образом. В материалах дела это зафиксировано дважды. Лицо — кровавая маска, где сплошной синяк, на шее следы удушения. [с шумом выдыхает] Вот это надо! Вот это очень надо. Я вас прямо ожидаю. [с шумом вдыхает] Как вы будете меня душить и превратите мое лицо в кровавое месиво. [с шумом вдыхает] Хм. Если вы направите меня вот к этим людям, которые это сделали, я буду вам благодарен — не описать какими словами. Но продолжим.

ИК-22. Алена Владимировна Кожухарь. Хм. Я не знаю, что с ней сейчас. Может, случилось чудо. Если кто-то знает о ее судьбе, жива она или нет, — пожалуйста, расскажите мне в письме. Она была в отчаянии, когда я ее видела. Что я должна об этом думать? Была бы она одна — Алена прецедент. Но нет.

История Оли Черепковой. Оля Черепкова осуждена за убийство мужчины одним ударом кулака. Ага. Чтобы вы понимали: я даже могу отжаться от пола раз двадцать. Оля не отожмется ни разу. Оля Черепкова и спорт — это две параллельные прямые. Но суд решил: одним ударом кулака убила мужчину. Восемь с половиной лет. Она уже семь или семь с половиной лет отсидела. Но что на самом деле случилось? Нашла труп, вызвала скорую и полицию. Говорю Оле: если бы знала — вызвала бы? Нет, отвечает она. Вот почему у нас люди проходят мимо — потому что не хотят сесть. И это поощряется сверху. Опять же, рыба гниет с головы. Рыба гниет с головы. Где-то я это недавно слышал. Друзья мои, вы это найдете очень рядом. Но продолжим.

Об этих случаях всем известно правоохранителям, если их вообще можно так называть. История Алены Иконниковой. Иконникова Алена Александровна. Преступление — мошенничество, не убийство, но двадцать три года. По ее словам, она никого не убивала. Как худенькая маленькая девочка могла убить двух спортсменов, а потом привести в эту квартиру своих детей? Не поверю. Но ее интересы пересеклись с прокуратурой. Итог — двадцать три года. Она зашивала себе рот, она поджигала себя, она резала вены. Так протестуют только невиновные. [с шумом выдыхает] Ни один виновный так не протестует. Но она смирилась. Она сидит, она не опустилась.

Если у меня когда-либо… [с шумом вдыхает] Не плакать, не плакать, не плакать, не плакать. Я в трехтысячном году — не забываем, не забываем, не забываем. [с шумом вдыхает] Океан, море, свежий воздух, дом, закат, парусник. [с шумом вдыхает] Любимая девушка обнимает, гладит по лицу, [с шумом выдыхает] целует, шепчет приятные слова успокоения. И я ничего этого не знаю. Продолжим.

Если у меня когда-либо появится возможность нанять ей адвоката и попытаться спасти хотя бы через двенадцать лет — я это сделаю. Все-таки двенадцать — это не двадцать три. Но кто вернет Алене Кожухарь ее годы? Это не единичный случай, их много. [с шумом выдыхает]

После этого текста придется долго возвращаться к стандартному спокойствию моему. [с шумом выдыхает] Вывод: когда человек невиновен, у него есть материалы дела. У виновных ничего нету. Они отсидели — и отсидели. Процентов двадцать таких. Это десятки тысяч людей. В лучшем случае они совершили мелкое преступление, в худшем — не нарушали закон вообще.

Поэтому, уважаемые сограждане, прямо сейчас обращаюсь ко всем, кто меня прочитает или услышит. Вы думаете, что если вы аполитичны, то вам ничего не угрожает? Алена Кожухарь была аполитична. Алена Иконникова — нет. Оля Черепкова вообще не интересовалась политикой. Пила, гуляла. Ей до этого не было никакого дела. Вот вам три аполитичные гражданки. Две из них абсолютно законопослушные. Алена Кожухарь даже не выпивала, только иногда по праздникам. Молодая, ухоженная женщина, у которой ресницы стоили три тысячи рублей. Но, по версии суда, она вдруг пошла убивать женщину за эти три тысячи. При этом ее муж зарабатывал прилично, она сама зарабатывала прилично. Вы серьезно?

Предупреждение аполитичным гражданам

Так вот, дорогие сограждане, [шмыгает носом] ваша аполитичность ничего вам не гарантирует. Хочу сказать, что политически активных граждан в тюрьмах в десятки раз меньше, чем политически неактивных. Но политическим активистам хотя бы помогают, очень хорошо помогают. [шмыгает носом] Мне приходят письма пачками. Огромное спасибо каждому. Конечно, я чисто физически не смогу ответить на все, но хочу, чтоб все знали: каждое письмо нашло отклик в моем сердце. Я их читаю, я их держу в руках, они меня трогают. Я часто прижимаю к груди письма. [вдыхает] [выдыхает] Блин, слишком проникновенно.

[вдыхает] [выдыхает] Так скажем, у нас есть режиссеры, которые снимают интересные чебурашки. Вот вам сюжетик интересный. Если у вас есть хоть частичка мужского — вы возьмете его. Если нет, ну, продолжайте. Продолжайте жестко насасывать, наверное. Если вам это нравится, ну, я ничего не могу поделать с вашим извращенным чувством прекрасного. Но продолжим.

[шмыгает носом] Я часто прижимаю к груди письма, написанные от руки. У меня отдельная папка с детскими рисунками, с фотографиями. Я очень люблю детей. И здесь вот опять же наша система: когда видят мальчишек-подростков — сейчас речь не о насильниках, но даже к ним я бы отнеслась по-другому. Я постаралась бы понять, почему они на это пошли, что ими двигало. Может, их насиловали в детстве? Такое бывает очень часто.

Вот представьте: тюльпанский вагон, мы едем рядом, парни 20, 21, 22 года. Мат на мате. Я говорю: «Ребята, вы порядочными себя считаете?» Ну да. Вы в курсе, что порядочные заключенные не матерятся при женщинах? И знаете, что произошло? Сколько мы еще ехали — ни одного мата вообще. Я не с ними говорила, мне нечего с ними обсуждать, но ни одного мата не прозвучало. Даже в тюрьме много замечательных людей. Даже те, кто оступился.

Стыд и ответственность. Личное отступление

Нужно видеть в людях хорошее, протягивать руку помощи, делать так, чтобы добра было больше. Но зло порождает зло. Почему-то мы умеем объединяться только ради драки. Сколько раз Русь объединялась — всегда ради драки. Давайте объединяться ради добра, ради того, чтобы… [вздыхает]

Блядь, слов нет. Ну, матерных нету у нас. [вздыхает] Такие женщины сидят. О боже, блядь, куда я попал? Куда я попал? Где я живу? Где я живу? Где я живу? Блядь, это пиздец. Это пиздец — где я живу? Блядь. Это я стримеров смотрел, а в это время вот это происходило, да? [втягивает воздух] Эх, блядь, этого кореша, который там кривлялся. Да, этого батюшку, который там пытается усидеть на трех хуях. Блядь, пиздец. Стыдно. Стыдно, друзья. Стыдно. Очень стыдно. [цокает]

Ладно, слишком грустно стало. [вздыхает] Я как прожил жизнь ещё одну. [шмыгает] Понимаете, если писатель или поэт это читает и так воспринимает глубоко — он же это потом прокручивает у себя в своих связях настолько глубоко. У нас что-то невозможное, если вот вы сейчас слушаете это. [вздыхает] Блядь, как тяжело, пиздец. Вы думаете, почему они поют одни и те же песни? Потому что новые петь тяжело. Это нужно прокручивать у себя все в мясорубке. [шмыгает] Конечно, проще — создал вот эту трулюшку свою и пой ее, ходи там, езди по корпоративам. [вздыхает] Блядь. Как я вас презираю — не понимаю. Как я себя презираю — ладно. Вас-то ладно, и так понятно. [шмыгает]

Все, я себя стал презирать после того, как я вот это все прочитал. Я это еще не до конца дочитал. Я уже себя презираю. Боже, блядь. Я уже себя презираю за то, что я в 20-м году проявил слабость и все удалил, и не стал двигаться дальше, сколько бы этого ни было. Либо я сидел и не был к этому ответственен. Теперь я к этому ответственен, и мне очень стыдно. Очень стыдно. [вздыхает] Очень стыдно, очень стыдно, очень стыдно. Да. [шмыгает]

Но нужно искать из этого позитивный момент. Я делал что-то, чтобы этого не было. Я выходил на улицу, я говорил, я пел, я писал. Я это делал. Это записано в интернете, это сохранено для истории, для всех, кому это интересно. И даже если никто это никогда не прочитает, моя совесть от этого хотя бы приходит в ноль. Хотя бы в ноль. Хотя бы до конца жизни я не буду себя корить за то, что это случилось, потому что я делал. Я это делал. Не просто говорил — я выходил, я поднимал вопросы нравственности, вопросы того, что нужно задуматься над тем, что происходит. Примерно то же я и делаю сейчас, собственно говоря. Поэтому если дальше будет кровь, много крови — я не выйду из этого уже в минус для кармы, для своей. Ведь я делаю это не ради вот кого-то. Я это делаю ради себя, ради себя.

Живя сейчас, например, в Австралии, возможно, я бы чувствовал себя совсем другим. Ну, у нас Россия, понимаете? Россия — это великая страна. Здесь закаляется сталь, друзья. Именно на стыке таких глубоких трагических моментов закаляется сталь. Закаляются люди, которые сохраняются, которые, как бы это сказать, — вдохновляют, наверное, своим примером. Позволяют приземлиться, почувствовать себя ничтожеством по сравнению с ними. Такое лирическое отступление было. Тяжело уж. Давайте все же дочитаем — раз уж я взялся. [глубоко вдыхает]

Давайте объединимся ради добра, ради того, чтобы наши дети не подвергались избиениям, истязаниям. Эти дети вырастают и становятся насильниками, маньяками. Психиатры давно показали: в большинстве случаев маньяки — это бывшие жертвы насилия. Давайте бороться за свободу слова. Если чиновники воруют, давайте бороться с этим по-настоящему, а не разыгрывать театр, когда кого-то сажают для показухи. Выглядит просто растязанием, как дело Сергея Фургала.

Африка, пенсии, дети — куда уходят деньги

Перед Новым годом я услышал новость в камере. Декабрь, январь, а в камере я слышу: двадцать миллиардов долларов списано Африке. Помогите детям, вылечите детей, помогите детям, вылечите детей. А сколько у нас нищих пенсионеров? Нам те же жуткие истории о богатых людях, которых ограбили. А я вам скажу реальную историю. Моя мать тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения до сих пор работает. Стаж более сорока лет, пенсия меньше двадцати тысяч рублей. [с шумом вдыхает] Она, видимо, плохо работала все эти годы: сначала художником, потом в девяностые дояркой, потом на пекарне. Очень тяжелый труд. Потом охранником, уборщицей. Но зато мы покупаем дружбу африканских стран за двадцать миллиардов долларов. [с шумом вдыхает]

Мы запрещаем аборты, мы убиваем сами себя. Мы не можем вылечить детей, не можем дать достойную старость пенсионерам. [выдыхает] Посмотрите на социально незащищенные слои населения, и вы узнаете все о государстве. Я не горжусь своей родиной. Я не из тех, кто говорит «ну ты мой хорош» и подливает водку, чтобы его хвалили. Если моя мать — а она вообще не пьет — вдруг стала бы алкоголичкой, я бы не стал ей подливать. Я бы лечил ее. Но мы запретили говорить, заклеили рты, а проблемы не исчезли. Коррупция и ложь приведут нас к развалу. В итоге страны не будет, появятся новые маленькие государства. Я это уже вижу. Мы идем именно к этому.

Ценность жизни. Никакой клочок земли не стоит жизни

Сейчас молодое поколение парней выгорит в славянской мясорубке. И женщины будут рожать от кого? У меня две дочери. Для меня это большая боль. Следующее поколение — это снова поколение страха. Мы изобретаем беспилотники, роботов, искусственный интеллект, но остаемся пещерными людьми. Можно сколько угодно развивать технологии, но все это бессмысленно, пока мы не поймем главную истину: нет ничего дороже жизни. Никакой клочок земли, никакая идеология, никакой язык. [с шумом вдыхает] Поставьте человека в пустоту. Какая идеология? Какой язык? Кому нужна эта земля? Купите за миллион долларов глоток воздуха, найдите себе жену на Марсе — там никого нет. К этому мы хотим прийти. Жизнь — вот она, цена. Жизнь растения, жизнь животного, наша с вами жизнь и жизнь детей.

Я очень люблю Россию и сейчас хочу сказать о хорошем. [с шумом вдыхает] В колониях, да, — угнетение, издевательства, откормленные избиения. В ИК-10 избивают осужденных. Прецедент. Я не знаю, может быть, кто-то из правоохранителей обратит внимание. Скажу: 18 декабря, кто может подтвердить избиение? Не буду называть национальность, чтобы не пропагандировать национальную рознь. Этот парень, естественно, написал, что упал. Но несмотря на все это, несмотря на всю эту атмосферу, из колонии освобождаются — и большинство остаются людьми, умудряются сохраниться. Могло бы выходить людьми девяносто девять процентов, но выходят только пятьдесят-шестьдесят. Они несут в себе боль, травмы, но умудряются остаться людьми. [с шумом вдыхает] У нас уникальная нация. Правда, я этому удивляюсь.

Хорошее в колониях. Ростки доброты

Девчонки даже в этом аду умудряются создавать окошки тепла. [с шумом выдыхает] ………………………………………… Что за твари?.. [с шумом вдыхает] Давайте предположим — чтобы я смог дочитать этот текст, иначе я не смогу дочитать, — давайте предположим, что этот текст написан про гипотетическую страну. [с шумом выдыхает] Потому что вариант с трехтысячным годом перестал работать. Давайте. Гипотетическая страна какая-то, выдуманный мир, и мы просто читаем фантазии об этом мире одной женщины, которая очень любит фантазировать, и она просто вызывает в нас чувство слез. Это писательский прием, это написано даже не ей. Это написал писатель, пропагандист, писатель, который хочет очернить Россию. Давайте вот так на это смотреть, потому что по-иному я не могу. Просто я не дочитаю, не смогу. Вот если так смотреть — то давайте.

ФСИН как гнойник. Прокуроры Останчик и Черепанов

Девчонки даже в этом аду умудряются создавать окошки тепла, света, добра. Они помогают друг другу вопреки стараниям колонийской администрации. Возьмем ЛК-6. Что для меня такой ФСИН на данный момент? Если представить Россию: есть законодательная власть, есть исполнительная власть. А ФСИН — это нарыв, гнойник. Он прорывается наружу ростом преступности или хотя бы тем, что она не уменьшается. Этот гнойник пытаются прикрыть красивой шелковой тканью надзорные прокуроры — те же Останчики, Черепанов. Но для меня эти прокуроры — это олицетворение некомпетентности, которая, видимо, затмила им все. Какие-то корыстные цели или что-то еще, я не знаю. Но неужели не хочется быть порядочным, ответственным сотрудником, работать на сто процентов по закону? Это же и уважение в то же время.

Возьмем ту же ИК-22. К чему бы это? Это мой комментарий был следующий: девчонки там меня предупреждали: «Вот Лариса Архипова выйдет — вздрогнешь». Я спросила: «Что она такая страшная?» «Нет, она строгая, но классная». И вот выходит Лариса Архиповна — русская красавица, лицо светится, глаза сияют. Я любовалась ей. Она настоящий. Голос у нее без оскорблений: «Так, девчонки, намазу, намазу. Все в строю». В ней был этот посыл уважения, а не страх. Она строит так, чтобы ты действительно выстраиваешься. [шмыгает носом]

Строем ходить — страх Божий. Это было второе потрясение после обысков, когда нас построили в отряд: я вдруг увидела себя со стороны, как солдаты ходят. Для меня это было жутко. Первая запись в дневнике: как мы идем в столовую. Боже мой, как я буду так ходить?

А кстати, я ходил строем. Кстати, привет всем тем, кто со мной на военную кафедру ходил. Как вы поживаете? Особенно те, кто находится в администрации [прочищает горло] Перми. Хорошо ли вы себя чувствуете? Хотели бы вы высказаться по этой ситуации или все же промолчите? Вдруг я вас увижу где-то, и у меня появится уважение не только к этой женщине, но и к вам, допустим. Ну, это было небольшое лирическое отступление. Пройдем дальше.

«А сейчас у нас младшеклассников учат маршировать. Зачем? Почему не учат сажать деревья? Почему не учат доброте? Мы все делим на черное и белое. У нас либо зло, либо добро. Но в сталинскую эпоху было и хорошее, и плохое. Мы не отрефлексировали до конца. Миллионы людей погибли, и этого уже не вернуть. Но у нас комплекс неполноценности, мы боимся признать ошибки. Не надо бояться. Только через признание ошибок можно сделать выводы и не повторять их. Не надо бичевать человека только за то, что он оступился. О, судимый — значит всё, зек, преступник. А вы уверены? Безусловно, есть —»

Преступники есть такие, с которыми даже рядом сидеть неприятно, даже через стенку. Но самое интересное, что даже такие не матерятся при женщинах. Везде есть хорошее и плохое. И в нашей стране есть много хорошего.

Кстати, про «не матерятся». Послушала бы она современный Twitch и к чему это выродилось — она бы, конечно, [вздыхает] она бы, конечно, поняла, что за женщины окружают этих мужчин. Это мое обращение ко всем. Скорее даже уже — женщинам Твича. Ну и девушкам. Обернитесь, так скажем. Посмотрите на ту, которая реально женщина с большой буквы, и, возможно, почерпнете что-то для себя хорошего, вечного, доброго. И мужчину рядом сделаете лучше. Например. Не приказом, а пристыжением за то, как он себя ведет. И поверьте, на мужчину это работает [прочищает горло] очень хорошо. Если он вас любит, конечно. А если не любит — [вдыхает] так и продолжит материться, ибо ему на вас абсолютно побоку. А вы что думали? Какое слово скажу? Но продолжим.

Как в колонии, где система пытается задушить все, но все равно прорастают ростки доброты. У нас сильные гены, у нас прекрасные люди, но их нужно беречь, не бросать в мясорубку. Знаете, сколько из СИЗО ушло парней? Очень много. За тот период, что я нахожусь в СИЗО, мне известно о нескольких десятках. И только двое вернулись. Молодые мальчики, которые испугались срока восемь-десять лет. Им восемнадцать-двадцать лет. Опять же, зомбоящик кричит: «В Украине призывной возраст понижают, а в России вы забираете кого? Украинцев?» Нет, вы забираете вот этих пацанов. Они преступники? Да нет, в основном они еще не сформировавшиеся личности. Преступниками они, может быть, стали бы в колонии, а может, и нет. Может, они бы устояли.

Приговор и надежда. Грузовик со счастьем

В конце хочу поблагодарить судью за эталонное ведение процесса. Я таких процессов не видела. Обычно суды не происходят согласно нормам права. А это происходит. Происходил. Теперь, когда я пишу обращение к судьям, я уже не могу сказать «все». Раньше могла, потому что все, кого я встречала, работали так, что им было плевать. Теперь я не имею морального права так писать. И мне все равно, каким будет приговор. Я знаю, прекрасно знаю. Могут сказать одно, а сделать другое. Мне это безразлично. Может, приговор будет максимально справедливым. Всякое бывает. Иногда на моей улице тоже может перевернуться грузовик со счастьем.

Угу. Идея для клипа, кстати. Смотрите: улица, идут хмурые люди. Просто актеров хороших только найдите. Хмурые люди. Серый день такой, вообще все плохо. Едет грузовик такой неприметный, старенький, надежный грузовичок едет — и вдруг резко поворачивает, переворачивается, и оттуда сыпется счастье. И дальше — фантазия режиссеров. Я даю свободный полет. Продолжим.

Но он уже перевернулся хотя бы в том, как шел этот процесс. Я не верила своим глазам, не верила своим ушам: когда я заявляла ходатайства, их удовлетворяли — это было совсем по-другому. Просто хочу призвать всех быть добрее. У нас много хороших духовных конституций, но мы не можем менять их однозначно. Там слишком много непримиримых противоречий, юридическим языком — коллизий. Над ними явно надругались. Просто почитайте их на досуге вместо какой-нибудь книги. Потратьте на это вечер — часа хватит, чтобы все изучить. Давайте будем добрее. Давайте любить друг друга в первую очередь, не видеть врагов повсюду.

Русофобия, письма из-за рубежа, дети чиновников

Нам говорят, что в Европе русофобия. Но почему тогда наши релоканты там живут и прекрасно себя чувствуют? Если бы русофобия действительно была повсеместной, почему они не бегут обратно миллионами? Почему из Латвии мне пишут прекрасные письма? Почему там у девчонок, у Ксюши с Лилей, — не буду называть фамилии, — все хорошо. Им огромный привет. Кстати, вам огромный привет. [прочищает горло]

От себя добавлю. Дети высокопоставленных чиновников там себя чувствуют абсолютно прекрасно. Кстати, им отдельный привет. Если вы соизволите позвонить вашим родителям и сказать: «Батя, ты что-то перегибаешь палку. Давай заканчивай этот бред. Я хочу в Россию вернуться и тут пожить хорошо» — вот если у вас хватит на это мужества, и вы не трусы, вы это сделаете. Если нет — ну, по сути, к кому я обращаюсь? Вы уже там, скорее всего, развращены жестко и бесповоротно. И на вас надежды мало. Но в целом — приветик, как говорится. Когда-то вы меня услышите. Вы такие спрашиваете: «А как? Я пророк, что ли? Как он узнал, что я его услышу?» Вот так вот работает, ребята.

Я просто это говорю. Это распространяется через невидимые связи. И — оба-на! Твой друг это услышал, а его друг услышал, а его подруга услышала, а та подруга у другой подруги узнала, а та подруга другой подруги живет в России. И вдруг она случайно зашла на мой сайт, это услышала, всё рассказала, разболтала, растрезвонила всем вокруг. И, соответственно, до тебя дошла эта нижайшая информация от меня. Мой нижайший привет, поцелуй гомофобный. Вот он дошел до тебя. Принимай, как говорится. Но продолжим. Это было мое отступление. Писательская, поэтическая, так скажем, страничка — очередная.

Сила искусства. Обращение к слушателям

Когда я начинал читать это последнее слово, я не верю, что оно так долго идет, но уже полтора часа прошло. Так что если вы все еще слушаете мой голос — могу выразить вам большое уважение. Вы сильный человек. Даже я, наверное, с первого раза это не прослушал бы. Думаю, я расшифрую эту аудиозапись и сделаю текстом — прогоню ее, расшифрую, потом расставлю параграфами для удобства чтения. И размещу тоже, потому что я считаю — это важно. Это должен знать каждый россиянин, который живет от мала до велика, — ту ситуацию, в которой мы находимся, и, соответственно, творческим образом ее обработать и в своем творчестве разместить. И представьте себе, если вы буквально по этому моему небольшому монологу сделаете сюжетики — представьте, поменяется многое. Если не все — но это секрет для тех, кто боится. Им тоже отдельный привет. Я бы на их месте стал больше бояться с этого момента, потому что искусство — оно очень страшно тем, что оно создается в голове и невидимо. Не видите вы его, пока оно не появится случайно в какой-то момент, и вы испугаетесь сильно. Поэтому срочно нужна шпионская операция за всеми, кто может что-то не то сказать. А также я очень рекомендую срочную операцию по развеселению. Всех звезд нужно срочно привлекать к тому, чтобы они максимально занимали сознание толпы различными веселыми мероприятиями.

У меня даже для этого есть стихотворение, которое я практически забыл уже. Про крик рваный в бреду, кажется. Даже не стихотворение вроде — даже песня. Ну, короче, оно есть, и, возможно, когда-то оно появится, но не сегодня, потому что оно не совсем на тему. Давайте продолжим.

Им огромный привет. А еще вот что: я начинал радоваться письмам, которые получала, но потом узнала, что мне нельзя было радоваться в них. Они не ушли. Ни одно письмо не вышло за стены СИЗО — они остались в его кулуарах. Вот такая я. Отвлекаюсь, забываюсь. Мне нельзя было радоваться в них. Они не ушли. Хм. [глубоко вдыхает]

Скажу так: если когда-то кто-то захочет мне написать письмо, просто от чистого сердца, лучшее, что мы можем сделать, — это творческим образом это сделать. И я это почувствую. И не надо отправлять мне никакие письма. Честно — это такое себе. А вот связи я почувствую, потому что я в этом плане, как вы понимаете, ощущаю искусство в той или иной степени. Поэтому небольшой спектаклик даже — как будто бы его никто не заметил, а я вот почувствовал. Чудеса, как говорится.

В этом плане у меня есть небольшое преимущество, которое мне тоже стыдно. То, что я могу чувствовать, даже будучи, по сути, заперт в карцере один на один, двадцать четыре на семь, в течение года. Я даже в таком образе, в таком моменте могу почувствовать. Вы скажете: «Такое невозможно, это нереально». Но, как говорится, невозможное возможно.

Я добивалась получения ПВР, правил внутреннего распорядка, больше месяца, хотя по закону имею право на него. Он пришел только в сентябре, а отправлен был еще первого августа. Это нормально? А зачем я вообще знаю законы? Лучше бы не знала. Сидела бы тихо.

Ледяной душ. Насилие и карцер

А вишенкой на торте стали эта зима и весна, когда беспредел перерос в откровенный ужас. Расскажу одну историю, и все станет ясно. Десятого марта меня уже оформляли в шизо. Я вскрыла вены от усталости, от бессилия. Перед тем, как отправить меня в карцер, увели в душевую. Там только что кто-то мылся. Вода греется бойлером, а я уже знаю: если двое помылись — горячей воды нет, она теплая; если четверо — она уже ледяная. Так и оказалось. Сотрудники администрации приказали корпусному запереть меня там на полтора часа. Пусть сидит и ждет. В душевой нет отопления. Зная, что если вода уже ледяная, ей нужно четыре часа, чтобы хоть немного нагреться.

Я просидела семнадцать месяцев в ШИЗО. Пока стирала вещи — все было нормально. Когда закончила, началась паника, потом еще раз. Я уже чувствовала, что начинаю задыхаться. Это называется «перехватывает дыхание». По сути, я это чувствовала. Я расстелила пакет на пол, завернулась в полотенце. Белья на мне не было — я все постирала — и просто ждала. Думала: хоть бы тепло подуло, помоюсь. Сидела. И вдруг один приступ, потеря сознания, потом второй. Я только прихожу в себя — и снова горло сжимает, не хватает воздуха.

В следующий момент слышу, как открывается дверь, врывается толпа людей. Пять, семь, восемь — я не знаю. Мне было очень плохо. Они начали кричать на меня: «Одевайся!» Я попросила дать мне десять минут. Мне плохо. У меня только что были приступы. «Ты там всего два часа просидела». Все хамство, вся грубость. Я не могла шевелиться. Они приказали меня одевать, применить силу. Две женщины, остальные мужчины. Я в одном полотенце. У меня началась истерика. А истерика — это симптом моего заболевания. Одна навалилась на меня сверху, другая схватила за руку, где у меня был шов от пореза вены. Я почувствовала резкую боль: либо пальцами, либо чем-то другим она задела шов, и он разошелся. Нить вылетела, рана открылась.

Хорошо, я это рассказала адвокату. Хорошо, потому что иначе, наверное, сейчас бы заплакала. Это было до такой степени обидно. Они кричали, натягивали на меня грязную одежду на голое тело, хотя я только что стирала свою чистую. Потом повалили меня на пол, поволокли, и я отключилась. Знаю, что меня тащили, но потом сказали, что я шла сама. Они меня просто поддерживали. То есть я, видимо, даже наступала на кого-то из сотрудников. Когда я очнулась, мне уже ставили расслабляющий укол. Он действует не сразу, через несколько минут. Я не могла нормально дышать, дыхание все перехватывало.

Литвиненко. Избиение Саши Ярославцевой

Вот он, гуманизм. Вот она, рациональность применения мер исправления. Посмотрите на весь этот гуманизм. За это я еще и пятнадцать суток в ШИЗО получила. Вишенка на торте. За издевательство надо мной мне дали наказание. Ну, видимо, нормально так. Но это ненормально, так не должно быть. И неважно даже, что я сейчас рассказываю об этом. А теперь представьте обычного заключенного, у которого нет поддержки на свободе. Что будет, если он попробует хотя бы «мяу» сказать? Отсылочка.

Мяу, мяу-мяу-мяу-мяу, [шепотом] мяу-мяу-мяу-мяу-мяу-мяу, мяу, мяу-мяу, мяу. Если комиссия приедет или прокурор придет, задаст вопрос, он скажет правду. Представьте, что он скажет правду прокурору Черепанову, который тут же пойдет и донесет начальству: «Слышь, у тебя вот такой вот Иванов или Вася Пупкин рот открыл». Что будет с этим человеком? Именно поэтому все молчат. Все боятся говорить. Чтобы заговорить, нужно стать как Саша Ярославцева.

Снежана Плякина подтвердила, что у Саши Ярославцевой были синяки в районе почек, и она говорила, что избил [шепотом] Литвиненко. Кто ты, Литвиненко? Я тебя очень жду. Очень жду. Очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень жду, очень. [шепотом] Литвиненко, Литвиненко, Литви— [трещит] Литвиненко, Литвиненко, Литвиненко, Литви— Саша, Саша, Саша, Саша, Саша. Ярославцева, Ярославцева. Литвиненко, Литвиненко. [трещит] Литвиненко, Литвиненко. Я тебя очень жду, Литвиненко, Литвиненко, Литвиненко, очень жду, жду, жду, жду, жду, жду, жду.

Это, короче, для тебя было АСМР. Так, надо убавить чуть-чуть. Продолжим. Такой небольшой АСМРчик успокаивающий. [прочищает горло]

Прощение и призыв к доброте

Какой у нее был мотив назвать его имя? Если бы ее избил осужденный, она назвала бы осужденного. Человек всегда хочет, чтобы наказали виновного. Но теперь уже точно все. Приношу извинения. Просто была возможность выговориться. За три с лишним года я молчала.

Мне очень хотелось бы, чтобы каждый из нас, когда возникнет желание поругаться, вспоминал мои слова, вспоминал, в каких условиях я нахожусь, то, что со мной происходит. Это не единственный случай. Это не единственный случай. «Это не единственный случай» будет заголовком этой записи. Таких историй много. Поэтому перед тем, как начать с кем-то ссориться, спросите себя: зачем? Тем более нельзя ругаться друг с другом, ребята. Люди, которые за мир, должны помнить главное: мы за мир, все остальное — ерунда и мелочи. Цена — человеческая жизнь, ценность — идеалы гуманизма.

Если кто-то ошибается, и это не преступление, не смертельная ошибка — не нужно ничего доказывать с пеной у рта. Достаточно просто задать вопросы. Я сама раньше такой была: доказывала, выясняла, ругалась. Теперь мне смешно, правда. Признавайте ошибки, извиняйтесь. Я приношу извинения всем, кого когда-либо чем-либо задела, и брату своему, который нашелся недавно тоже — он знает за что. Это не преступление, но нехороший поступок. Если я начну рассказывать, придется сказать, кто он, а нельзя.

Благодаря брату я понимаю, что и там, на той стороне, есть нормальные люди. Они есть и в институтах власти, и в Госдуме. Не все депутаты плохие, и президент тоже не абсолютное зло, [прочищает горло] как думают некоторые. [с шумом вдыхает] [стучит по микрофону] [прочищает горло] [выдыхает] Я не знаю, что сказать. Ну ладно, не буду. Это оставлю без комментариев. Абсолютного зла не бывает. Но хотелось бы побольше характера, стержня и веских решений.

Президент может все. Поэтому фраза «царь хороший, а бояре плохие» — нет, это не так. Почитайте Конституцию и поймете. Но если один не справляешься, и у тебя такой аппарат власти, то спрашивай со своего аппарата, почему он оторвался от жизни. Может, кому-то пора влюбленность к роскоши поубавить, пересесть с бизнес-джетов и люксовых автомобилей хотя бы на самокаты или просто на велосипеды. Особенно премьер-министру страны, у которого, извините, один из самых высоких уровней жизни. Что? Не понял? Ну ладно.

Умение извиняться, возможно, должно лечь в основу не только человеческих отношений, но и государственных решений. В ошибках нет ничего страшного. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Даже если мы разбомбили мариупольский театр — это надо было признать. Как бы поступила я? Признала бы, да. Даже если мы его разбомбили — мне это понятно, мое подсознание все равно пытается оправдать страну, в которой я живу. Но надо признать, надо попросить прощения, надо выплатить компенсации. Тогда бы мы выглядели достойно. Сейчас у нас комплекс непогрешимости. Мы везде хорошие, а все вокруг плохие. Но это не так.

Вот, например, про Америку говорят: плохая, плохая. А в XIX веке, в 1891–92 годах, Айвазовский написал картину с гуманитарной помощью под флагом США для голодающих Поволжья. В 1920-е годы Соединенные Штаты снова отправляли помощь голодающим. Во время Великой Отечественной войны был ленд-лиз, а в 1990-е годы, помимо всего нарратива, сколько было и хорошего. [цокает] Сколько помощи отправляла Америка, которую потом разворовали там, наверху. Не надо видеть во всех врагов. Может, тогда и врагов не станет. Любите друг друга. [с шумом вдыхает] Цените жизнь. Жизнь прекрасна, несмотря ни на что. Я тоже люблю жизнь, но иногда бывает, что стоишь на грани. Но жизнь я люблю.

Спасибо всем. Спасибо суду и всем, кто выдержал эту пространную речь. Все будет хорошо в любом случае. Спасибо.

Заключение. Возвышение к душе Марии Пономаренко

Шипуновский районный суд, село Шипуново, Алтайский край, Россия. 24 марта 2025 года. Источник: аудиозапись от группы поддержки. Подробнее о деле — Мемориал. Фото: Telegram-канал группы поддержки. Поделиться в соцсетях. Что я, собственно, и делаю. [вздыхает]

Очередное мое возвышение к чистому сердцу женщины произошло на ваших глазах. [вдыхает] Первое мое возвышение, наверное, было к Эмилии Шиндлер. Кажется, я правильно. Кстати, я даже прямо сейчас в это время открою. Шиндлер. Эмилия! Да. И пишут — Эмили Шиндлер. Смотри-ка, не забыл за столько лет. Эмили или Эмилия — по-разному пишут. Наверное, первое возвышение к ней было, к ее душе, к Эмилии Шиндлер. Вот сейчас снова возвышение к душе. [вдыхает] [выдыхает] К душе Пономаренко Марии Николаевне. [цокает] Да, прямо на ваших глазах произошло. Так сказать, почти что в реальном времени. Совсем небольшая будет задержка между тем, как я возвысился к ее душе, и тем, как эта запись появится.

[вдыхает] [выдыхает] Знаете, когда я вот это сейчас прочитал, у меня такое чувство, что жизнь все-таки не потеряна. [шмыгает носом] Такое прекрасное ощущение внутри теплоты. Понимаете? Хочется обнять человека. Просто. Как женщину, знаете? Как девочку. Чисто обнять и [вдыхает] поплакать вместе с ней. [вздыхает] Думаю, на этом я закончу запись и пойду спать. Сейчас на часах ноль часов двадцать четыре минуты по пермскому. 15 февраля 2026 года. Давайте будем считать, что это 15 февраля или на пороге между 14 и 15.

[вдыхает] [выдыхает] Ой, блин. [цокает] [вздыхает] Знаете, люди снимают боевики, там, всякие вот эти фильмы. Это похлеще будет. Это похлеще «Войны и мира» Толстого. [выдыхает] Этот текст нужно вводить в школьную программу. В школьную программу восьмого класса, думаю. Ее разбор прямо на [вдыхает] два урока как минимум. Как минимум на два урока. Это очень глубоко. Какой предмет? История, какой еще? Современная история России. Вы скажете, что в восьмом классе это не изучают? Ну, так скажем, надо. Надо, ребята, это надо.

[вдыхает] Когда последний раз я читал такой текст такой глубины? Последний раз такой текст такой глубины я читал в дневниках Магнитского, похоже. Что бы это значило, да? Именно настолько — но либо из-за того, что я прочитал его сегодня, либо из-за того, что это писала женщина, — но он мне кажется глубже, чем дневник Магнитского. Прошу прощения, возможно, у кого-то за это, но [вдыхает] вот такие дела. [выдыхает]

Эпилог. Трёхтысячный год — домик у моря

Ну и возвращаемся в трехтысячный год. Домик у моря. Закат. Парусник-яхта, который является свидетельством изжившей себя роскоши, не нужной больше никому. Шалаш небольшой, теплый, любимая, губы и сон. И нет страха, и нет боли. И скоро появится ребенок. И будет счастье, и продолжение рода, и следующее лето, в котором уже будет ребенок. И вы счастливы. И это история далекой варварской России, которой уже давно нету. [вздыхает]

Птицы поют. Иногда прерываются, но поют. Шелестит ветер. [вздыхает] Приглушаем свет, смотрим друг другу в глаза. Я говорю: «Как ты прекрасна, как я люблю тебя». А она… [вздыхает] Она просто смотрит. Просто смотрит и улыбается. И я понимаю, что теперь это лучше любых слов. [вздыхает] И мы засыпаем в объятиях этой любви под шорох листьев. [вздыхает] И под луну. [щелчок]

↑ Наверх