// https://www.perplexity.ai/search/m-e-saltykov-shchedrin-satiry-vSmXzXLCSZeCTzjcPExl5w?sm=d#2
В «К читателю» — очерке, поставленном первым в «Сатирах в прозе» намеренно, как манифест — Щедрин формулирует то, что важнее всего для понимания цикла. «Силе можно ответить силою же; глупости и пустословию отвечать нечем». Это не просто наблюдение — это описание механизма самовоспроизводства.
При всём пессимизме Щедрин — не нигилист. У него есть программа. Она выстрадана, потому что проверена им на себе: он сам был вице-губернатором, сам пытался действовать внутри системы, сам испытал, как «конфуз входит пудами, а выходит золотниками».
Вот эссе — написано изнутри щедринского текста, его образами и его болью.
В центре — три вещи, которые Щедрин закрывает как ложные выходы: манная каша (реформа без внутренней работы), путь напролом (бунт в пустоте, где толпа хохочет над избитым), и кружковое самодовольство (оазис, который принимает себя за весь мир). И три вещи, которые он предлагает взамен: мысль, доведённая до энтузиазма; беспощадное отрицание лжи вместо умиления «меньшей суммой зла»; и опора исключительно на собственные убеждения — без ожидания, что «кто-нибудь придёт и зарубит на носу».
Финал «Истории» — «Оно» — намеренно безымянен: Щедрин не знает, что придёт, но знает, что бесконечный испуг не может длиться вечно. Оазисы мыслящих людей — не острова, а точки, из которых двигаются дальше. Вода под пустыней есть. Главное — не засыпать.
Вместо заключения: зеленеющие оазисы
В «К читателю» есть образ, который Щедрин держит как последний огонёк. Мыслящее меньшинство — это «немногочисленные кружки, которые в самые безотрадные эпохи истории, несмотря на существующую окрест слякоть и темень, всё-таки прорываются там и сям, как зеленеющие оазисы будущего на песчаном фоне картины настоящего».
Не острова, а оазисы. Острова отрезаны от материка. Оазисы — это места, откуда двигаются дальше. Оазис не спасает пустыню, но он доказывает, что вода под ней есть. Что земля живая.
Щедрин не обещал выхода. Он обещал, что тот, кто не спит, — видит дорогу. Что тот, кто не конфузится и не умиляется, — слышит «простой и честный мотив» за шумихой пустозвонства. Что «вулканическая сила» мысли, доведённой до убеждения, когда-нибудь — «капля по капле, неотступно» — всё-таки продолбит камень.
Это не много. Но это всё, что честный человек может сказать, не солгав.
VI. «Оно» как горизонт: финал «Истории одного города»
В финале «Истории одного города» появляется образ, который не поддаётся однозначному толкованию — и именно поэтому он самый честный. Угрюм-Бурчеев успевает произнести: «Придёт…» — и исчезает. «История прекратила течение своё». «Оно» — это не революция и не апокалипсис, это то, что приходит, когда история исчерпывает терпение. Щедрин не даёт ему имени, потому что не знает его. Но он знает, что оно придёт.
Между этим «придёт» и сегодняшним днём — весь Щедрин. Он не предлагает формулы. Он предлагает позицию: не спать. Не конфузиться в угоду начальству. Не умиляться правильным словам из неправильных уст. Хранить «в чистоте… свои идеалы, ибо только доведённая до героизма мысль может породить героизм и в действиях». И понимать, что «из города Глупова дорога в Умнов лежит через Буянов, а не через манную кашу» — но при этом не путать Буянова с целью. Умнов — это цель. Умнов — это там, где думают.
А Угрюм-Бурчеев все маршировал и все смотрел прямо, отнюдь не подозревая, что под самым его носом кишат дурные страсти и чуть-чуть не воочию выплывают на поверхность неблагонадежные элементы. По примеру всех благопопечительных благоустроителей, он видел только одно: что мысль, так долго зревшая в его заскорузлой голове, наконец осуществилась, что он подлинно обладает прямою линией и может маршировать по ней сколько угодно. Затем, имеется ли на этой линии что-нибудь живое, и может ли это «живое» ощущать, мыслить, радоваться, страдать, способно ли оно, наконец, из «благонадежного» обратиться в «неблагонадежное» — все это не составляло для него даже вопроса…
Раздражение росло тем сильнее, что глуповцы все-таки обязывались выполнять все запутанные формальности, которые были заведены Угрюм-Бурчеевым. Чистились, подтягивались, проходили через все манежи, строились в каре, разводились по работам и проч. Всякая минута казалась удобною для освобождения, и всякая же минута казалась преждевременною. Происходили беспрерывные совещания по ночам; там и сям прорывались одиночные случаи нарушения дисциплины; но все это было как-то до такой степени разрозненно, что в конце концов могло, самою медленностью процесса, возбудить подозрительность даже в таком убежденном идиоте, как Угрюм-Бурчеев.
И точно, он начал нечто подозревать. Его поразила тишина во время дня и шорох во время ночи. Он видел, как, с наступлением сумерек, какие-то тени бродили по городу и исчезали неведомо куда, и как, с рассветом дня, те же самые тени вновь появлялись в городе и разбегались по домам. Несколько дней сряду повторялось это явление, и всякий раз он порывался выбежать из дома, чтобы лично расследовать причину ночной суматохи, но суеверный страх удерживал его. Как истинный прохвост, он боялся чертей и ведьм.
И вот однажды появился по всем поселенным единицам приказ, возвещавший о назначении шпионов. Это была капля, переполнившая чашу…
Но здесь я должен сознаться, что тетрадки, которые заключали в себе подробности этого дела, неизвестно куда утратились. Поэтому я нахожусь вынужденным ограничиться лишь передачею развязки этой истории, и то благодаря тому, что листок, на котором она описана, случайно уцелел.
«Через неделю (после чего?), — пишет летописец, — глуповцев поразило неслыханное зрелище. Север потемнел и покрылся тучами; из этих туч нечто неслось на город: не то ливень, не то смерч. Полное гнева, оно неслось, буровя землю, грохоча, гудя и стеня и по временам изрыгая из себя какие-то глухие, каркающие звуки. Хотя оно было еще не близко, но воздух в городе заколебался, колокола сами собой загудели, деревья взъерошились, животные обезумели и метались по полю, не находя дороги в город. Оно близилось, и по мере того как близилось, время останавливало бег свой. Наконец земля затряслась, солнце померкло… глуповцы пали ниц. Неисповедимый ужас выступил на всех лицах, охватил все сердца.
Оно пришло…
В эту торжественную минуту Угрюм-Бурчеев вдруг обернулся всем корпусом к оцепенелой толпе и ясным голосом произнес:
— Придет…
Но не успел он договорить, как раздался треск, и бывый прохвост моментально исчез, словно растаял в воздухе.
История прекратила течение свое».
Конец
.